Был знаком я с бабою звали ее клавою слушать

Виталий и Виталина повесть (Олег Вайнтрауб) / Проза.ру

ты Синявского, диапазон ее, из которого - лишь участок здесь. Однако в нем .. кто ты? кем был? как звать? . Между тем я не был с самого начала таким плохим человеком. придуманны, не говоря уже о том, что эпизод с пьяной бабой, ко .. под знаком новых испытаний, выпавших на его долю в самом. С этими словами сын подошел к матери, обнял ее и прижался к ее плечу. Девочку звали Виталина. Это странное имя получилось случайно. . Я был внизу у воды, а она подошла сверху к обрыву и спросила теплая .. Она была бабой красивой, разбитной и не отличалась .. Я слушаю. Познакомился я с бабою,звали её Клавою,ж*опа на 17 кулаков. Как моряк без лоции .. Слушал года назад,Кто знает что за песня? (Припев)-Закрой.

Я вошел в комнату.

Book: Знак синей розы

Оно явно принадлежало человеку другой культуры. Мебель, резные маски на стенах, буйная расцветка ковров — все указывало, что быт тут не украинский. Впрочем, вы кофе пьете? Он ушел на кухню. Дверь была приоткрыта, и в дверном стекле отражался его силуэт. Он взял турку, засыпал кофе, налил воды, поставил ее на огонь. Душистый кофейный аромат распространился по квартире. Вдруг до меня донеслись слова: Разве может настоящий разведчик так проколоться?

Вскоре он вошел в комнату с двумя чашками кофе.

Эфраим Севела. Остановите самолет -- я слезу!

Был очень спокоен и уверен в. Значит, кофе — предлог, чтобы успокоиться, прийти в себя, привести свои мысли в порядок. Теперь я был уверен на все сто, что это тот человек, которого я искал, муж Анхелики, отец трех дочерей, он же советский разведчик-нелегал в Мексике.

Но я решил не форсировать события, понаблюдать за. В Марокко одни рецепты, в Анголе —. Я даже в армии не служил. Он посмотрел на часы. И вам придется уйти. С Лидой мы учились в университете. У нее умер муж. Когда я вернулся из командировки, снова встретились. Я отхлебнул глоток кофе, почувствовав его замечательный вкус, и сказал: Он быстро взял его и, внимательно изучив адрес, стал читать.

Прихлебывая кофе, я исподволь наблюдал за. Наконец он прочел письмо и, возвращая его мне, спросил: К тому же спецслужбы перестроились Вы верите в это? Пропускаю его слова мимо ушей, продолжаю говорить, испытывая при этом чувства, которые близки моральному садисту, ждущему от жертвы смирения. Пока только старшая дочь Анна вышла замуж. Она балерина, Ирэн — биолог. Елена изучает английский и русский языки.

Все они вспоминают о муже и отце. Все эти годы они страдали без него, постоянно бегая к почтовому ящику в надежде на письмо, бросались всякий раз на стук в дверь — вдруг отец вернулся!. Они и сейчас не верят, что он, не чаявший души в своих дочерях, отказался от. Вот посмотрите, как они похожи на вас, — сказал я, чувствуя себя сукиным котом, бьющим ниже пояса. И кладу на журнальный столик последний свой козырь — фотографии, на которых он вместе с дочерями.

Он вцепился руками в подлокотники кресла и надолго замолчал. Он еще как—то боролся, но слезы накатывали. Признаться, мне никогда не нравилось, когда кто-то плачет. Это раздражает, расстраивает, я чувствую себя неловко. Особенно когда плачут дети или женщины. Но их хотя бы можно прижать к. Уверить, что все наладится. Но что делать, когда плачет взрослый мужчина — офицер? Я отвернулся и тупо стал рассматривать застывшие апатичные непроницаемые лица масок на стене.

У них все хорошо? У них все хорошо. Но им не хватает. А что я мог поделать? Я давал подписку о неразглашении служебной тайны. Но не было дня, чтобы я не думал о.

Единственное, что еще держит меня, так это мысль, что когда-нибудь их увижу Но как я буду смотреть им в глаза? Я их бросил в трудное время, в Мексике тогда был кризис Как без меня Анхелика смогла их вытащить, воспитать? Ведь я пропал из их жизни, когда старшей должно было исполниться 16, средней — 12, а младшей — 10 лет Он открывает коричневый кейс. Достает другие фотографии, слайды, на которых запечатлены его дети, он с женой. На последнем снимке дата: Фотографии веером рассыпаны по столу.

Потом он позвонил Лиде и попросил ее сегодня не приходить. Опустившись в кресло, расстегнул ворот рубашки и неторопливо начал свой рассказ. Уже два месяца как шла война. Недалеко от села проходил рубеж обороны. Поля изрыты окопами, испещрены воронками от снарядов и бомб. Наши отступили, и вместо них пришли немцы. Потом немцы пошли дальше, на Одессу, а у нас остались румыны и полицаи.

Вчера во двор нагрянула толпа вооруженных румын. С ними был полицай Дурасов, он учился с мамой в одном классе и жил в соседнем селе. Румыны забрали курей и пристрелили Волчка — доброго и умного пса, который когда-то прибился к нам щенком, и когда я закричал, один румын с грязным бинтом на голове наставил на меня винтовку и, зло глядя, сказал: Мама бросилась к нему в ноги.

Он сплюнул и пошел в курятник, где стоял невообразимый куриный переполох. Набросав в мешок курей, они ушли, а я пошел в огород, где росли мои любимые подсолнухи, и, вырыв яму, похоронил Волчка. Потом я долго лежал на печи, всхлипывая и прислушиваясь к взрывам, которые раздавались всю ночь. Когда проснулся, теплые лучи солнца приятно согревали лицо. Протирая припухшие от слез глаза, коснулся щек — они были горячи, как во время болезни.

Позвал маму, она не ответила. Обычно утром со двора доносились разные звуки и шорохи, я слышал мамины шаги, звяканье посуды. Но сейчас было тихо. Я вышел из дома. Хотел было пойти к Волчку, как услышал мамин крик. Он доносился из сарая — там мы хранили различное имущество.

Когда я вбежал внутрь, увидел широкую спину в черном пиджаке, плешивую большую голову на толстой шее и подмятую вырывающуюся изо всех сил мать в разорванной рубашке и с взлохмаченными волосами. Не раздумывая, я схватил стоявшую справа от двери косу, она всегда там была, и, взмахнув, ударил сверху вниз лезвием по лысой голове. Мать закричала, оттолкнула навалившееся на нее тело, и тогда я увидел, что это был Дурасов. Какое-то время я стоял, глядя на его обезображенное лицо, и не выпускал косу из рук, готовый еще раз ударить, если он пойдет на.

Но ноги его подкосились, и он с искаженной от боли гримасой и залитым кровью лицом упал, как подрезанный сноп, на колени, а затем уткнулся лицом в землю.

Мы вбежали в дом. Потом мы выбрались из дому и, пройдя мимо места, где в земле лежал Волчок, пошли огородами, поросшими кукурузой и зрелыми подсолнухами, в сторону большака. По дороге брели люди. Мы растворились среди. Одни уходили в сторону, откуда доносились взрывы, другие в обратном направлении.

Гремело где-то возле Одессы. Люди говорили, что город еще не был взят фашистами. Мы бежали к маминым родителям. Дед с бабкой жили на окраине Одессы. И я часто гостил у. Нас обгоняли немецкие легковые машины с офицерам, они окидывали нас высокомерным взглядом, и грузовики с солдатами.

Навстречу по дороге румыны вели пленных. Их было настолько много, что сидевшая на возу баба с толстыми губами прошамкала: Впереди нас шла маленькая женщина с грудным ребенком на руках. Она всю дорогу, как только малыш начинал кричать, совала ему свою тощую сиську и плаксиво возмущалась, что совсем ничего.

К вечеру ребенок умер. Но женщина, похожая на подростка, продолжала его нести. Умом тронулась, — тихо сказала идущая рядом с мамой женщина с мешком за спиной. Она никак не может в это поверить. На обочине было много битой советской техники.

И один немецкий танк без башни. Навстречу снова вели наших. Они шли понуро колонной по три человека. И мама, словно остолбенев, долго всматривалась в их лица — нет ли среди них отца? Вдруг она кинулась к идущим солдатам, но ее ударил прикладом долговязый конвоир, а когда пленный солдат обернулся, она поняла, что ошиблась.

Возле моста — немцы на мотоциклах. Когда подошли ближе, они закричали, стали нас прогонять. Потом верзила в каске, похожей на пожарный шлем только без козырька, ударил ногой пустую консервную банку, а другой немец вскинул автомат и стал стрелять поверх голов, отпугивая. И все пошли правее, как она велела, спускаясь в небольшой овраг.

Возле неширокой реки бабы поснимали юбки, платья и, оставшись в исподнем, вошли в воду. Мама велела мне снять брюки, а сама, не снимая платья, пошла, держа узел над головой. Посреди реки подвода застряла, и женщины стали ее толкать по команде губастой, которая, стоя на своем возу, кричала: И был удивлен разнообразием их фигур. Узкие и широкие плечи, короткие и длинные туловища, узкие и толстые талии, широкобедрые и не очень, ноги длинные и короткие толстые.

Они дружно раскачивали бричку, и вскоре лошаденка, упираясь, подгоняемая бабьим гоготом, вытащила воз на берег, где все, обступив подводу, стали требовать у губастой толстухи магарыч за глаза ее все звали Кастрюлей, очевидно, из-за полноты и лопоухости.

Та порылась в мешке и подала бутылку с затычкой — торчавшей плотно скрученной газетой. Я зачем-то подобрал ее и спрятал в карман. Когда наступила ночь, мы сошли с дороги и, сбившись в кучу небольшим табором, остановились в поле на отдых. Я долго лежал, рассматривая звездное небо.

От долгого всматривания в бездонное небо у меня закружилась голова, мне стало страшно, казалось, что я могу сорваться в небесную бездну.

Вблизи, в телеге, периодически вздыхала и охала Кастрюля, вскоре она захрапела. Я впал в полудрему. Внезапно перед глазами появился Дурасов. Его лицо искажала жуткая гримаса, зрачки расширены, он смотрит на меня необычным взглядом и вдруг неожиданно смеется исчезая.

Сквозь сон я слышу чьи-то слова о несчастной Зинаиде, которая не уберегла ребеночка, и теперь ее саму нужно спасать. Но утром, когда мы проснулись и тронулись в путь, Зинаида молча, стиснув зубы, шла с ребенком на руках, заботливо поправляя розовый платочек на его голове. В пути беженцы постоянно менялись, одни уходили, им на смену приходили. Люди метались, они не знали, где лучше спрятаться от войны. В одном месте колонна разделилась. Кто-то пошел в сторону Одессы, кто-то — в Николаев, где, по слухам, уже хозяйничали немцы.

На третий день мы пришли к маминым родителям. Дверь в доме была открыта, но там никого не. К ночи пришла бабушка Прасковья и рассказала, что дед в начале войны, как только стали бомбить, ушел куда-то и словно сгинул. Где только не искала. Как сквозь землю провалился. Может, и в живых уже нет, — сокрушалась.

Дом у бабушки из глины и соломы. В нем есть сени, чулан без окон, маленькая комната и большая с печью. Я облюбовал место на печи. В комнате стояла кровать и длинная деревянная скамейка. В углу на стене висела икона Иисуса Христа. Образ написан краской на липовой доске и убран белым с затейливым узором рушником. На стене возле окна тикали часы с кукушкой. Часы старинные, из Франции, они достались бабушке от ее родителей. Бабушка зовет кукушку мудрой Фросей, повидавшей много на своем веку.

Перед сном я подтягивал гирю вверх, чтобы часы не остановились, и слушал, как они продолжали отбивать время в ночной тишине. А еще в комнате у стены стоял большой деревянный сундук.

В нем все бабушкино богатство: Она обещала подарить их мне на свадьбу, когда я вырасту. Был поздний вечер, за окном бушевала ужасная гроза, небо рассекали молнии, грохотал гром.

Вдруг кто-то постучал в окно. Испуганная мама открыла дверь. На пороге стоял папин старший брат Тимофей. Был он уставший, грязный, помятый. Его, как и отца, в первые дни войны мобилизовали. Первым делом он помылся. Мама накрыла на стол, и уже посвежевший, он жадно ел и рассказывал: Мы были одеты в гражданскую одежду, одна винтовка приходилась на человек. Нам приказали добывать оружие в бою.

С нами были моряки-черноморцы, хорошо вооружённые и подготовленные, но их было мало. Немцы и румыны обстреливали из орудий. Потом поступила команда отступать. Места всем не хватило. Те, кому нашлось место на кораблях, уплыли, а мы разбежались в разные стороны. Остались без командиров, не имея опыта и никаких приказов, не зная, где находится фронт, разбрелись небольшими группами кто.

Несколько недель прятались в подсолнухах, кукурузных полях, в небольших перелесках и нерубайских катакомбах под Одессой.

А потом стали возвращаться домой в семьи. Может, ему повезло, и он уплыл на последнем транспорте. Из Одессы приходили тревожные новости. Румыны заняли город, и на следующий день были расстреляны на Привокзальной площади и Куликовом поле 4 тысячи человек. А в бывших пороховых складах на Люстдорфской фашисты сожгли живьем более двадцати тысяч жителей. Приехала дочь соседки, жившая в Одессе, и рассказала подробности: Перед этим пленных провели по центру города.

Когда их вели, видела: Да-да, им пробили губы и повесили замки, — повторила девушка. Какой ужас, подумал. Мне казалось, что такого не могло быть, что соседская девушка все это придумала, нафантазировала. Из полуоткрытого окна донеслось тарахтение мотоциклов.

Я выглянул в окно и увидел: Мама спряталась в чулан, мы остались с бабушкой вдвоем. Дверь отворилась, и вошли двое рослых немцев, они стали внимательно озирать комнату. Потом тот, что постарше, сказал: Бабушка ответила по-немецки, согласно кивая головой и приглашая пройти в комнату. Им понравилось, что она знает язык. Из чулана вышла мама. Ее было не узнать: Немцы равнодушно посмотрели на нее и сказали, чтобы мы покинули дом. Бабушка заверила, что мы уйдем в другое место.

Немцы разместились не только в нашем доме, но и у соседей. Мы перешли в сарай. Мы видели, как они рубят деревья, чистят сапоги, смеются, играют на губной гармошке.

Через день они уехали, кроме двоих, у которых сломался мотоцикл. Они долго возились с мотором, а когда починили — разделись, сбросили с себя обмундирование, подставив тело солнечным лучам, и потребовали, чтобы бабушка принесла им воды из колодца.

Мама разрешила мне помочь бабушке. Я наносил воды в бочку, и немцы устроили купальню. Помывшись, один из них, пожилой, с добрым лицом немец, стал играть на губной гармошке, что висела у него на шее. Это был легкий и веселый инструмент. Он издавал красивую трель. Потом он стал показывать нам фотографии своих детей, что-то лопоча на своем языке, бабушка кивала, улыбаясь. Неожиданно немец протянул мне губную гармошку и предложил сыграть.

Несмотря на строгий взгляд бабушки, я взял подержать инструмент. Я пошире открыл рот и выдохнул, проведя гармошку резко на несколько отверстий вправо, как это делал.

Получилось красивое сочетание звуков. Его товарищ уже завел мотоцикл и нетерпеливо ждал, поглядывая на. Но мой немец не торопился уходить, он вдыхал и выдыхал звуки, показывая мне, как надо играть. Его товарищ несколько раз трескуче газанул. Немец протянул гармошку. Бабушка испугалась и отвела его руку, но немец настаивал, говоря, что это подарок. Я взял гармошку, он быстро вскочил в коляску, мотоцикл взревел, и они, слегка виляя и подпрыгивая на ухабах, понеслись по пустой улице.

Меня послали к соседке за молоком — у нее единственной остались корова и коза. Когда вернулся домой, увидел дядю Тимофея. Он сидел за столом, ел и рассказывал о жизни в Одессе. Румынское руководство выдает беспрецедентные ссуды и кредит на 25 лет. Неожиданно он предложил маме, отпустить меня с ним в Одессу, где я смогу учиться.

Лучше учиться, чем дурака валять, — сказал. Дядя жил на Молдаванке, в старом, еще дореволюционной постройки двухэтажном доме, у него была комната на втором этаже. Внизу — аптека и булочная. Под окнами гремели трамваи. Школа была на Мясоедовской, к ней я шел напрямик через дырки и лазы. Во всех школах города раз в неделю — румынский язык и закон божий. В классах висели портреты Михая I. Ходили слухи, что Гитлер пообещал румынам Бессарабию и Одессу.

В м году был хороший урожай. Чтобы его убрать, все учащиеся обязаны отработать 21 день на сельхозработах. Магазины были завалены продуктами.

Этот период моей жизни запомнился тем, что я много читал. Книги покупал на блошином рынке или на книжных развалах. Прочел их в оригинале несколько. Латали дорожное полотно, восстанавливали разрушенные здания, запускали старые и открывали новые предприятия, работали магазины, театры, на улицах звенели трамваи. Румыны думали, что пришли в Одессу всерьез и надолго.

Его открыл знаменитый певец Петр Лещенко. Мама вздохнула и посмотрела на. Я сделал равнодушное лицо, стараясь не проявлять никаких эмоций. Румынских солдат они оценили дешевле. За одного румына казнили 15 советских граждан-заложников… Подпольщикам удалось взорвать офицеров немецкой и румынской армий, фашисты в отместку казнили 5 тысяч местных жителей, которых хватали без разбору на городских улицах.

И вешали на деревьях и фонарных столбах. Мама сокрушенно покачала головой и прошептала: А вскоре на дядю Тимофея донес дворник, и он попал в сигуранцу тюрьма.

Его обвиняли в связи с партизанами, которые прятались в катакомбах. Я был знаком с дворником. Из-за контузии на финской войне у него перекосило лицо и казалось, что он все время смеется. Он часто со мной заговаривал, расспрашивал о жизни и угощал семечками, предупреждая о том, чтобы я не разбрасывал шелуху и никто не видел, как я их лузгаю. Доносительство стало бичом Одессы. Этим занимались не только дворники, но и друзья, и соседи. По их доносу людей арестовывали сотнями. Даже румынам это не нравилось.

По городу ездила машина, из которой в рупор кричали: После ареста дяди я вернулся в деревню. Школа не работала, и бабушка факультативно стала заниматься со мной немецким. В один из таких дней к нам нагрянул румынский патруль. Выглядели они не так, как в начале войны.

Обшарпанные, голодные, они ходили по дворам и забирали кур и прочую домашнюю живность. Зашли и к. Когда бабушка попыталась их пристыдить, они стали оправдываться, что их насильно мобилизовали и отправили воевать. А вот полицаи были, напротив, наглыми и злыми. Они знали, где искать. В феврале мама поехала в сигуранцу и выкупила дядю. Когда вернулась домой, сообщила новость: Освободили Одессу за считанные дни и не дали румынам и немцам сбежать морем.

Ханна - Мама, я влюбилась (Премьера клипа, 2015)

По Одессе провезли пушки с надписями: Сразу же в городе начались аресты, и жить стало не менее страшно, чем при немцах. Чекисты опрашивали дворников о поведении жильцов при оккупантах, кто и где работал.

Искали коллаборационистов, тех, кто сотрудничал с врагом. Сразу по доносу того же дворника был арестован дядя Тимофей. Через шесть месяцев он вернулся. Его было не узнать — без зубов, один глаз не видит. Нет ни сил, ни желания жить, — жаловался он маме. А потом он стал говорить сам с. Нас с мамой перестал узнавать. Искал крыс и собак за занавесками, прятался, утверждая, будто его хотят убить, мог схватить топор, чтобы защититься, а потом долго лежал как мертвый, ни на что не реагируя.

Все это длилось часами. Мама пыталась расшевелить его, но он не отвечал, не замечал нашего присутствия. Эти флажки видел дежурный по станции, который дёргал за верёвочку язычка колокола, что висел на стене у входа в вокзал.

В зале ожидания висела табличка, на которой слева было написано крупными буквами слово "НЕ", а справа, в две строки, слова "курить! Потом эту табличку сменил плакат. В центре плаката сидела, положив ногу на ногу, свинья и курила. Удивительно, до чего избирательна человеческая память!

Огромную картину с изображением Чапаева в здании вокзала я вспомнила только после того, как прочла о ней в "Темах" группы "Агадырь" "Одноклассников" фразу Владимира Фри: Станция Агадырь нужна была для доставки товаров коренному населению и для обслуживания КарЛага.

Помогите узнать песню!

Да и геологоразведочные экспедиции без перевозок не обходились. В Агадыре в то время было несколько геологоразведочных партий. Две мы знали по номерам - 6-я и. А ещё была база Акчатау и Московская экспедиция.

И большая автобаза за Линией. Там осваивал профессию автомеханика мой двоюродный брат Миша в дни практики, когда учился Целиноградском техникуме автомобильного транспорта. У каждой организации был свой посёлок с клубом и магазином. С Линией мы сроднились. Мои одноклассники, которые жили в посёлке Базы Акчатау, за Линией, каждый день вынуждены были дважды через неё переходить: Часто пути были заняты множеством составов, центр которых приходился как раз на здание вокзала.

Ребятам ничего не оставалось, как, сильно наклоняясь и замирая от страха, лезть под вагоны. В лучшем случае кондукторы открывали площадки товарных и пассажирских поездов, чтобы пропустить школьников. Наш путь в Северный Деповской посёлок пролегал как раз вдоль Линии. Когда мы подросли, в распутицу шли прямо по путям, устраивая соревнования, кто дольше пройдёт по рельсу.

Севернее перрона располагался восстановительный поезд. Рабочие жили в старых, грубо сколоченных вагонах, рядом бегали босоногие полуодетые дети, женщины стирали бельё и сушили его тут же, на верёвках, натянутых между столбами. Здесь же дымились металлические печурки. Не обращая внимания на многочисленных прохожих, женщины готовили еду.

На путях часто останавливались поезда, к которым было прицеплено несколько вагонов с зарешеченными окнами. Хмурые люди жадно смотрели из окон сквозь решётки. Рядом с вагонами прохаживались военные. На мои вопросы взрослые от ответа уклонялись. Александр Анатольевич Бугаев добавил: Их сопровождали военные с собаками. Официально считалось, что там просто выпускают собак на прогулку. Но по "беспроволочному телефону" мы всё равно знали, что в это время выводят заключённых.

Посёлок городского типа Вокруг станции сформировался посёлок городского типа. Его построили по типовому проекту. Было тут всё, что. Вокзал с необходимыми служебными помещениями, деревянные двухэтажные жилые дома, пожарная каланча, пилорама. А ещё - пекарня, столовая, "большой" магазин, баня, почта, больница, поликлиника, книжный магазин.

Была и парикмахерская с фотоателье. Друг на друга через улицу смотрели две школы - казахская и русская. Южнее русской школы, через дорогу - двухэтажные деревянные дома. За ними - молодой ещё парк. Вид из окна школы на "большой" магазин.

Другой ракурс из архива Ю. У них с Надеждой Александровной двое детей: Надежда Александровна с детьми. Их друзьями и соседями в этом доме много лет была семья Чубенко. У Петра Романовича и Марии Ефимовны трое детей: Рита, Катя и Слава. Подробнее об этой семье - в сборнике "Воспоминания моих земляков-агадырцев". Одна из их пятерых детей, Людмила, нашла меня в Интернете, желая узнать об Ирине. Семья Галагановых в году переехала в Алма-Ату.

Демонстрации трудящихся За парком располагался стадион, на котором 1 Мая и 7 Ноября устраивалась трибуна. На неё поднимались уважаемые люди посёлка. Их возглавлял товарищ Туяков, самый главный человек Агадыря. Он обладал огромнейшим животом и хриплым голосом. Переваливаясь через барьер трибуны, он громко кричал "Славу" - товарищам Ленину, Сталину, партии, труду, железнодорожникам, автомобилистам Демонстранты, по восемь человек в ряду, с флагами, портретами вождей, с бумажными цветами и воздушными шариками, несколько раз обходили стадион, у трибуны громко кричали "Урра!

Настроение у всех было праздничное, дома ждали накрытые столы. Работники энергоучастка на ноябрьской демонстрации г. Девятко, со знаменем - Ф. КолесниковаАграфена Павловна, - в третьем ряду, крайняя. Соблазны За магазином - рынок. Рядом - эра холодильников ещё не наступила - большой ледник, укрытый опилками. Там стояли бутылки с "газводой". У "большого" магазина продавали мороженое: В "большом" магазине под стеклом витрины-прилавка наклонно стояли большие белые эмалированные овальные лотки.

Они были доверху наполнены прекрасной янтарной икрой - все икринки чистенькие, полупрозрачные. Очень хотелось её попробовать.

Килограмм такой икры стоил, кажется, рублей! Работников всех предприятий, в частности паровозного депо, обязывали подписываться на бездонный Государственный Заём, часто на всю зарплату, так что свободных денег ни у кого не.

И когда мы пришли наконец в магазин за икрой, с удивлением увидели опустевшие лотки. А в это время на Кавказе сахар был по карточкам". Заведовал им "Партизан" - весёлый человек на деревянной ноге, которую он и не пытался маскировать.

Потом он куда-то исчез, как исчезли и другие инвалиды. Много позже мы узнали -. Никонорова из публикации "Неперспективные люди с острова Валаам": Самодельные тележки, на которых юркали между ногами прохожих человеческие обрубки, костыли и протезы героев войны портили благообразие светлого социалистического. И вот однажды советские граждане проснулись и не услышали привычного грохота тележек и скрипа протезов.

Инвалиды в одночасье были удалены из городов. Одним из мест их ссылки и стал остров Валаам. Собственно говоря, события эти известны, записаны в анналы истории, а значит, "что было - то прошло". Между тем изгнанные инвалиды на острове прижились, занялись хозяйством, создавали семьи, рожали детей, которые уже сами выросли и сами родили детей - настоящих коренных островитян.

Помню, что взрослые упоминали "Без вины виноватые" А. Был в клубе Железнодорожников духовой оркестр, которым руководил Дядя Юра, младший брат моей Мамы. Помню и великолепного аккордеониста Сергея Стасюкевича. Сергей Стасюкевич с женой.

И, конечно, во всех клубах бывали танцы. Нас забавляла универсальность афиш, которые извещали: Роза Блейле Роза Блейле, с которой мы в году встретились в Интернете, вспоминает, как была одной из самых активных участниц в работе Клуба.

И пела она, и плясала. Но самую большую радость доставил ей драматический кружок. Где-то между и годами в Клубе Железнодорожников появился молодой директор по фамилии Маголо имени Роза не помнит. Говорили, что его перевели из Караганды и послали к. В Агадыре он возродил драматический кружок - поставил спектакль украинского драматурга Карпенко-Карого "Беcталанная".

В 19 веке в одном украинском селе две женщины любят одного мужчину.